Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

«Каждый единый из нас виновен за всех и за вся на земле несомненно»

Оригинал взят у adam_a_nt в «Каждый единый из нас виновен за всех и за вся на земле несомненно»
О традиции соборного покаяния в православной церкви
Крымская эвакуация в ноябре 1920 года
Крымская эвакуация в ноябре 1920 года

Федор Михайлович Достоевский гениально выразил эту мысль. Гоголь, Пушкин, Хомяков, Бердяев, Лермонтов, Тургенев говорили об этой связи людей друг с другом, об общности судьбы народа и о совершенно особого рода единстве, которое представляет собой Христова Церковь.

Представление о своем народе и тем более о церкви, как о «тех людях, с которыми ты никак не связан» – странное представление. Однако именно оно транслируется в качестве того, что «считают в церкви», в недавней публикации «РИА Новостей», которая последовала в ответ на призыв ректора СФИ священника Георгия Кочеткова сделать предстоящий год Годом покаяния и надежды.

Конечно, общенародное покаяние – мера исключительная, поскольку необходимость в нем ощущается в исключительные исторические моменты богоотступничества целого народа. В то же время церковная и библейская традиция хорошо знает такие примеры. И когда некий священник, пусть и занимавший в прошлом высокий пост в церковной институции, безапелляционно заявляет, что всеобщее покаяние – «какой-то популизм», причем делает это с образцовым постоянством, необходимо внести ясность.

Все-таки наш случай исключительный. Народ, в котором сегодня в каждой семье есть люди, пострадавшие от советских репрессий или обеспечивавшие их (а часто – и те, и другие), не должен ли задуматься о том, что с ним что-то произошло? Конечно, предложение помолчать еще лет десять – оригинально. Вероятно, оно даже представляется оправданным с точки зрения реноме церковной институции, которая с 1943 года тесно сотрудничала с советской властью и до сих пор по сути не признала этот грех. Можно ли назвать такое состояние церкви «благополучием», которое «зиждется» на опыте новомучеников, как это сделано в публикации новостного агентства? И главное, может ли обычный христианин или обычный житель постсоветского пространства с живой совестью как-то поправить это народное и церковное «благополучие»?

Представление о судьбе человека перед Богом как о каком-то сугубо индивидуальном процессе – глубоко нецерковное представление. Потому что оно совершенно не оставляет надежды и возможности изменить что-то в масштабе, превышающим собственное «я» и собственный быт.

Чтобы развеять стереотипы в отношении церковной традиции покаяния, мы решили немного углубиться в эту тему и предложить цикл комментариев специалистов.

Комментарий
Константин Петрович Обозный, кандидат исторических наук, заведующий кафедрой церковно-исторических дисциплин СФИ

                     

Георгий Федотов. О национальном покаянии

Оригинал взят у adam_a_nt в Георгий Федотов. О национальном покаянии
Статья из сборника "Судьба и грехи России".
             
И ликует, смеясь над тобой, сатана,
Что была  ты Христовой звана.
В. Иванов Car ardens).
Георгий ФедотовБыть  может, религиозная судьба России сейчас лишена того, что называется общественной актуальностью. Внешне  побежденная, религия в России загнана в подполье. Верность Церкви, участие в ее жизни равносильны отказу от внешней не только политической, но и профессиональной работы. Социальные процессы, совершающиеся в России, приобрели стольоголенно материальный, стихийный  характер, что кажется, трудно внести в их бес человечную механику  такой невесомый, такой «ирреальный» момент, как религиозная вера христианского остатка. Огромное  множество  живущих  и действующих в России людей, особенно молодых, вероятно, просто не замечают явления религиозной жизни; во всяком случае, не относятся к нему серьезно. Утверждать при этом, что падение большевиков необходимо связано с религиозным возрождением России, кажется нестерпимой фальшью. Большевизм  может пасть от саморазложения своей идеи, от сопротивления экономической стихии гораздо раньше, чем религиозность в России станет заметной общественной величиной.
     
Но совершенно иначе встанет вопрос, когда мы от разрушения  большевизма перейдем к восстановлению России. Россия для нас — не голое «месторазвитие», не условное имя  Восточно-европейской равнины с конгломератом народностей, вовлеченных в техническую цивилизацию Запада. Представим себе, что нам суждено вернуться в освобожденную  Россию и работать для нее остаток наших дней. Что  мы увидим, что мы узнаем от России? Культура, моральный  облик, самая внешность, от одежды до физического типа людей (отяжелевшего, заострившегося), так изменились, что мы можем не признать в них своих, как они  в нас. Что же останется от России? Язык? Но столь переродившийся, что каждое слово будет мучительно резать ухо. Земля? Единственно неизменная, всегда любимая... но которая может стать для нас   кладбищем, где среди развалин и исторических памятников нам останется только плакать о России. Среди «младого, незнакомого» племени утешит ли нас горячка американского строительства, самодовольство грошового просвещения, даже физическое здоровье новой, грубой расы — утешат ли они в гибели того, что мы все, даже не верующие в онтологический смысл этого слова, называли душой   России? Эту душу, мы ощущали безотчетно в каждой интонации родной речи, в том, что просвечивало сквозь телесно - зримую оболочку русского этнографического типа, и, сопоставляя это «безотчетное» с тем, что мы считали самым  подлинным, самым русским в нашей культуре, мы спокойно констатировали их тождество. Народ и его культура были единым. Народ творил культуру.
           
Нетрудно видеть, что и эта культура, и душа этого народа были существенно христианскими. Вся русская литература XIX века в основном своем русле, да и почти во всех   своих побегах, — была, по крайней мере, в этическом смысле, христианской. Для Запада это бросалось в глаза с   полной ясностью: та любовь и сострадание, та жертва и  нисхождение, в которых иностранцы видят пафос русской литературы, бесспорно, принадлежат к христианскому наследию в уже дехристианизированной культурной среде. Можно уточнить и дальше и признать не только христианский, но и восточно-православный характер этой культуры. Признать родство русской интеллигенции, даже в безбожном ее стане (а может быть, особенно в безбожном), с типом древнерусской религиозности. Подвижники, юродивые, страстотерпцы обернулись опрощенцами, народниками, мучениками за волю и счастье народа. Хотя отступничество от имени Христа  не прошло  и для них даром. Мрачные тени легли на иконописные лики безбожных праведников. Искажение, потом разложение, христианской души  уже началось — в диалектике революции.
           
[Бесконечно тяжело, что наше национальное возрождение хотят начинать, вместо плача Иеремии, с гордой проповеди Филофея.]
В большевизме  этот процесс разложения закончился. Ему  удались воспитать поколение, для которого уже нет ценности человеческой души — ни своей, ни чужой. Убить человека — все равно, что раздавить клопа. Любовь — случка животных, чистота — смешной вздор, истина — классовый или партийный утилитаризм. Когда схлынет волна революционного  коллективизма,  эта «мораль» станет на службу личного эгоизма. Французская революция была не менее грандиозной, планетарной, эсхатологической. Но когда волны ее потопа вошли в берега, на дехристианизированной земле поднялся и процвел мещанин — расчетливый и скопидомный  стяжатель. Судьба обезбоженной России будет ли иной? Если чисто буржуазное мещанство в наш век как будто невозможно, то остаются другие формы: мещанство огосударствленное, мещанство смешанное, — наконец, мещанство социалистическое. Но и мещанство не последняя ступень человеческого падения. Человек без Бога не может остаться человеком. Обезбоженный человек становится зверем — в борьбе — или домашним животным — в укрощенной цивилизации.
             
Культура — эти сгустки накопленных ценностей — замедляет процесс бестиализации обезбоженного человека, задерживая его в этических, эстетических планах человеческой душевности. Вот почему слабость культурной про слойки в русской жизни беспощадно оголяет зверя. Прошедший   через революцию русский человек быстро теряет не только национальное, но и человеческое лицо.
         
Но  если это так, то восстановление России, мыслимой как национальное и культурное единство, невозможно без восстановления в ней христианства, без возвращения ее к христианству как основе ее душевно-духовного мира. При всякой  иной — даже христианской, но не православной — религии это будет уже не Россия. Без религии — это не нация, а человеческое месиво, глина, из которой можно лепить все, что угодно: камень, дерево, металл, который можно  дробить  на какие угодно части. Имена Евразии, Восточно-европейского государства и т. п. уже указывают возможные  формы ее гибели.
           
Это новое крещение России, конечно, может совершиться только силами ее христианского остатка. Он существует. Мы   не только верим в него, но и знаем о нем. Он носит в себе образ и форму  будущей России, —  если ей суждено  возродиться.
       
Если? Возможно ли здесь сомнение? Не преступно ли самое сомнение?
         
Есть два рода сомнения. Одно разлагает, убивает мужество, зовет к бездействию. Иное — сомнение борца. В сущности, не сомнение, а сознание опасности, которое заставляет напрячь все силы в борьбе за бесценное благо, постав   ленное на карту. В борьбе, напротив, беспечность, наивная   уверенность в успехе является нередко источником поражений. Римский  сенат когда-то благодарил консула, легкомысленно погубившего свое войско в сражении с Ганнибалом: «Варрон не отчаялся в спасении отечества». Среди обуревающего  многих  безверия и пессимизма хочется приветствовать веру в Россию пореволюционного поколения. Беда лишь в том, что борьба наша не с внешним, а с   внутренним, прежде всего духовным врагом. Презирать его   — значит открыть ему двери. Читая страницы некоторых наших мессианистов, нельзя отделаться от ощущения, что Ганнибал не у ворот, а в стенах города.
               
В недавно вышедшем  романе Таманина «Отечество» автор сводит религиозные счеты с Россией. Его герой, пройдя сквозь муки первых большевистских лет, приходит к религиозному просветлению и вместе с тем к преодолению своего природного, натурального национализма. В этом я готов видеть положительный смысл идеологического романа. Зато страшным и религиозно необоснованным мне представляется его разрыв с Россией: «Не знаю, откуда это чувство, да  же почти уверенность, — что она погибла... Не строй погиб, а  страна, русская нация». И еще: «Наших мучений ни одно государственное устройство уже не стоит. А родина стоит ли? Когда-то от обольщения родиной погиб целый народ. И перед нами то же, как во дни Тиверия: опять страшный выбор между родиной и Богом сделать надо».
           
Не знаю, какое право имеет автор (хотя бы устами героя)  говорить о совершившейся гибели России. К тому же слова эти относятся к тем годам, когда сопротивление России коммунизму  носило героические формы: в военной борьбе и христианском мученичестве и мужественном сопротивлении  большей и лучшей части интеллигенции. С тех пор многое  изменилось — к худшему. Сжался, поредел верный остаток...  И все же, пока он существует, пока духовная борьба за душу  России не прекратилась, мы не можем говорить о гибели  России. Таманин сказал громко лишь то, что про себя шепчут многие в эмиграции; оттого и бегут в иностранное подданство, в католичество, в чужую жизнь.
           
Честь молодежи,  которая не поддалась малодушию и, наперекор всему, не потеряла веру в Россию. Однако и ей есть к чему прислушаться в словах таманинского героя. Выбор  между родиной и Богом  все-таки нужно сделать. Хотя бы для того, чтобы восстановить истинную иерархию ценностей, чтобы не в одном духе и смысле произносить соблазнительные слова: «За веру и отечество» (для других еще и «царя»).
               
Христос  требует жертвы — самым дорогим и священным, что есть у человека: отцом и матерью, следовательно, и родиной. Так как Он есть вечная жизнь, то ничто живое в нем не погибает. Он вернет человеку мать и отца, вернет и родину, но вернет иными, для иной, более чистой любви. Любовь  во Христе есть любовь к идеальному образу любимого лица. Она не исключает и плотской теплоты и служения целостному душевно-телесному существу, но она подчиняет  все низшее, хотя бы и оправданное, хотя бы и прекрасное, духовному образу. Христианская любовь к родине не может ставить высшей целью служение ее интересам и ее могуществу, — но ее духовный рост, творчество, просветление, святость.
       
Впрочем, все это охотно признается современным мессианством. Ведь и для него высшее — духовное — призвание России — благая весть, которую она несет миру. Соблазн  русского мессианства в другом: прежде всего в гордости своего признания.
         
Гордость призвания! И какого призвания... Как будто такое призвание можно носить легко и удобно, как хорошо сшитое платье. Такое призвание, если только помнить о нем, жерновом ляжет на плечи, бросит крестом на землю, пронзит сердце кровоточащей раной. Ведь дело идет не о чем ином, как о спасении мира. Для христианского сознания только жертва имеет спасительное значение. И так как эта жертва принесена раз навсегда за весь мир, то спасение теперь может  означать лишь принятие этой голгофской жертвы, лишь соучастие в ней. Так, правильно понял свое призвание польский мессианизм, основавший свою веру в Мессию-Польшу на безмерности ее страданий и ее веры.
           
Я думаю, что и польский мессианизм был не прав. Ибо в христианском мире не может быть народов-мессий, спасающих человечество. Каждый народ, спасая себя, участвует в общем, спасении — имеет свое, хотя и неравное по дарам и значению призвание — миссию. Но если когда-нибудь был мессианизм, относительно оправданный, то это мессианизм польский.
         
Русскому мессианизму всегда не хватало одного из двух существенных моментов — или страдания (в прошлом), или  верности (в настоящем). Впрочем, русские славянофилы, с  присущим  им религиозным тактом, никогда не говорили о  мессианизме России. Однако многое из этой польско-католической идеи переносилось ими на Россию. Россия, спасающая мир, — такова была их эсхатологическая утопия. Христианская неправда ее была в том, что Россия мыслилась  ими во всеоружии своей государственной мощи и славы. Жертвенное спасение подменялось империализмом Кесаря. Младшее поколение славянофилов стало жертвой этого грубого нехристианского соблазна и этим сорвало дело право  славного возрождения в России. Достоевский-публицист  именно здесь предает художника-провидца. С тех пор утекли океаны воды. Совершилось — вернее, обнажилось воочию — религиозное отступничество России.Когда-то один из самых чутких глашатаев нашего христианского возрождения вопрошал Россию:
     
Каким ты хочешь быть Востоком,
Востоком Ксеркса иль Христа?
         
Уже  поколение Александра III дало на этот вопрос ясный, хотя и бессознательный ответ. Идеал правды был принесен в жертву славе и мощи. Стилизованный по-православному,Ксеркс стал идеалом православного царя и всего русского мнимохристианского национализма. Отступничество революции было предвосхищено давно — Леонтьевым и Данилевским. Большевизм, сорвав все маски, строит Россию Ксеркса.
 
Если трудно издали видеть Россию, судить о происходящих в ней социальных и культурных процессах, то еще труд  нее судить о совершающемся в ее духовной глубине. Во всяком случае, нет ничего, что бы оправдывало безответственное  ликование. Кричать сейчас о победе христианства в России —  все равно, что затягивать свадебную песню на похоронах. Правящая, активная, молодая Россия, насчитывающая, во  всяком случае, миллионы... глоток, гонит христианство с одержимостью. Горсть мучеников умирает в каторжных тюрьмах  и ссылке. Масса не поднимается на защиту ее вчерашних святынь. Звериная борьба за жизнь поглощает ее всецело. Трудно судить, остается ли еще уголок в ее душе, доступный нездешнему Слову. Может быть, еще как вздох о невозвратном, утраченном и невозможном...
 
Как  бы ни оценивать силы борющихся сторон, ясно одно. Сейчас происходит отчаянная борьба за душу России и ее духовную судьбу. Сколько праведников спасают Содом? Кто сочтет? В руках архангела повисли весы над бездной, и чашка  их колеблется под тяжестью бедных человеческих душ. Таково должно быть наше восприятие совершающегося. Это страшно. Это страшнее, чем у постели тяжело больного в час кризиса. И в этот час — молчания и молитвы — кощунственна осанна иерихонских труб, неуместны торжественные гимны  на тему: «С нами Бог! Разумейте, языци, и покоряйтеся...».
       
Если же не молчание, а слово, то о чем? Какое слово может быть религиозно действенно, может помочь спасительному выходу из кризиса? Только одно: вечное слово о покаянии.
         
Покаяние —  ужас и отвращение к себе («и трепещу и проклинаю»), ненависть к прошлому, черта, рубеж, удар ножа, новое рождение, новая жизнь... Incept vita nova.
         
Почему  Россия — христианская Россия — забыла о покаянии? Я говорю о покаянии национальном, конечно. Было ли когда-нибудь христианское поколение, христианский народ, который  перед лицом исторических катастроф не видел  в них карающей руки, не сводил бы счеты со своей совестью? На другой день после татарского погрома русские  проповедники  и книжники, оплакивая погибшую Русь, обличали ее грехи... Жозеф де Местр видел в революции  суд Божий. А в православной России не нашлось пророческого обличающего голоса, который показал бы нашу вину  в нашей гибели. Это бесчувствие национальной совести само по себе является самым сильным симптомом болезни. Пореволюционные националисты в этом отношении как две капли воды похожи на своих отцов: националистов школы Александра III. Если от последних христианская совесть требует покаяния в грехах старой России, то  от первых, стоящих на почве революции, требуется покаяние в ее грехах. Каково должно быть пореволюционное   христианское сознание? Оно, прежде всего, исполнено ужаса   перед революцией как своим грехом, грехом своего народа   и стремления  начать новую жизнь, чистую от кровавых   воспоминаний, хотя и на почве, политой кровью, в условиях, созданных революцией.
 
Вместо этого христиане говорят о переключении революционной энергии. Это значит: та ярость, та одержимость злобы, которые сегодня направлены на построение классового и безбожного Интернационала, завтра будут направлены на созидание национальной и православной России. Какой кошмар! Рука, убивающая сегодня кулаков и буржуев, завтра будет убивать евреев и инородцев. А черная человеческая душа останется такой же, как была, — нет, станет еще чернее...
 
Я знаю, что ничего такого не хотят пореволюционные христиане. Но, не требуя покаяния, но, преклоняясь перед   разливом революционных стихий, такое будущее они готовят. Самое страшное, что в этой перспективе нет ничего   невозможного. Ненависть, больная и ослепляющая, как и   мания преследования, легко могут изменять свой объект. Народ, который за несколько лет до революции избивал  социалистов, стал избивать буржуев, — оставшись, в сущности, самим собой. Если отвлечься от религиозной темы,  то переключение революционной энергии в национальную — самое обыкновенное явление. Наполеон вырастает из Дантона, как Муссолини из Гарибальди. Только никакими переключениями  зла нельзя получить ни  скрупула добра. Оцерковленное, оправославленное зло гораздо страшнее откровенного антихристианства.
 
Бесконечно тяжело, что наше национальное возрождение  хотят начинать, вместо плача Иеремии, с гордой проповеди  Филофея. Бедный старец Филофей, который уже раз отравил  русское религиозное сознание хмелем национальной гордыни. Поколение Филофея, гордое даровым, не заработанным  наследием Византии, подменило идею русской Церкви («святой Руси») идеей православного царства. Оно задушило ростки свободной мистической жизни (традицию преп. Сергия —  Нила Сорского) и на крови и обломках (опричнина) старой, свободной Руси построило могучее восточное царство, в котором было больше татарского, чем греческого. А между тем был объективно прав: Русь была призвана к приятию византийского наследства. Но она должна была сделать себя достойной его. Отрекаясь от византийской культуры (замучили Максима Грека!), варварская рука схватилась за двуглавого орла. Величайшая в мире империя была создана. Только наполнялась она уже не христианским культурным содержанием.
         
Трижды  отрекалась Русь от своего древнего идеала святости, каждый раз обедняя и уродуя свою христианскую личность. Первое отступничество — с поколением Филофея, второе — с Петром, третье — с Лениным. И все же она сохраняла подспудно свою верность — тому Христу, в которого она крестилась вместе с Борисом и Глебом — страстотерпцами, которому она молилась с кротким Сергием. Лампада преп. Сергия, о которой говорил Ключевский, еще теплилась до наших  дней. И вот теперь, когда всей туче большевистских бесов не удалось задуть ее, вызывают, как,  Вия, из гроба старца Филофея: не задует ли он?
     
Будем верить, что не задует и что из всех блужданий и блуда освобожденная от семи бесов Россия, как Магдалина, вернется к ногам навсегда возлюбленного ею Христа.

           

Цена октября и травма памяти

Оригинал взят у alex_kopein в Цена октября и травма памяти
Оригинал взят у adam_a_nt в Цена октября и травма памяти
Автор: Кирилл Александров

Давно исчерпаны все обличительные слова, которые могли быть произнесены за минувшие 96 лет по поводу Октябрьского переворота и его последствий. Слов достаточно. Сегодня с просветительской точки зрения достаточно акцентировать внимание слушателей на одном бесспорном историческом факте — демографической катастрофе, происшедшей за первые 36 лет существования большевистской власти. Если разделить историю советского государства почти на две равные части, то окажется, что в первой половине его существования лишились жизни десятки миллионов людей — примерно в диапазоне 5052 млн. за ленинско-сталинский период.

1. Гражданская война и голод 1917–1922    

12 млн

(в т. ч. жертвы голода 4,5 млн.)

2. Коллективизация, раскулачивание, подавление антиколхозных восстаний, внесудебные репрессии 1930–1933 годов, погибшие раскулаченные на этапах депортаций и в спецпоселках до 1941 года

8 млн

(Государственная Дума РФ в 2008 году признала гибель от искусственного голода в 1933 году 7 млн. человек)

3. Расстрелянные по политическим обвинениям в период с 1923 по 1953 годы, убитые при подавлении разных восстаний (за исключением антиколхозных в 1930–1932)

не менее 1 млн

(Основная доля расстрелянных органами ОГПУ–НКВД приходится на период с 1930 по 1940 годы – 720 тыс. по официальной статистике).

Для сравнения: в Российской империи по всем делам за 87 лет (период 1826–1913 годов) по всем делам, включая уголовное судопроизводство, а также приговоры военно-полевых и военно-окружных судов, были вынесены 8268 смертных приговоров, а казнены лишь 3875 человек

4. Погибшие в 1923–1953 годах в лагерях, тюрьмах, ссылках и других местах заключения (без спецпоселков для раскулаченных), в местах депортаций (за исключением периода 1941–1945).

1,5 млн

Для сравнения: в системе наказаний Российской империи за период с 1885 по 1915 годы до изобретения пенициллина умерли округленно 127 тыс. человек.

5. Жертвы локальных военных конфликтов до войны с Германией

примерно 160 тыс.

(основная доля – погибшие во время войны с Финляндией 1939/40 годов)

6. Жертвы войны 1941–1945 годов, включая войну с Японией 1945 года

27 млн

(при этом основную долю потерь, примерно 16–17 млн. человек, составили потери мужчин воевавших возрастов)

7. Послевоенные жертвы сталинского государства (голод 1947/48 годов, жертвы подавления повстанческих движений в западных областях СССР, умершие в спецпоселках для раскулаченных).

примерно 1,2 млн

ИТОГО:

примерно 50 млн 800 тыс. человек

Не учитываются косвенные потери — то есть неродившиеся в результате такой чудовищной убыли населения.

[Spoiler (click to open)]

Можно дискутировать о показателях по отдельным категориям, но картина вполне представима. По мнению автора, нет даже особого смысла спорить о том, какие категории жертв можно непосредственно вменить в вину ленинцам-сталинцам, а какие носили «сопутствующий» характер. Достаточно согласиться, что в первую половину пребывания большевиков-коммунистов у власти страна и общество пережили демографическую катастрофу, долгосрочные последствия которой, скорее всего, необратимы — и это главный видимый результат их социальной политики.

Мы констатируем, что при ленинцах-сталинцах лишились жизни более 50 млн. человек. Этого вполне достаточно, чтобы определить свое отношение к большевицкой власти и сделать соответствующие выводы. Такой была цена Октябрьского переворота 1917 года и коммунистического эксперимента, закончившегося бесславно и при полном равнодушии подопытного населения.

Представление о том, что символ Советского Союза — это майор Юрий Гагарин в космосе, а не палочка в колхозном табеле — особенность современного массового сознания. Существует понятие травматической исторической памяти, когда человек инстинктивно сопротивляется и отказывается принимать знания, способные травмировать его комфортное психическое состояние и восприятие прошлого. Возникает феномен конформистской позиции: «Не хочу об этом знать, потому что мне неприятно это знание». Естественно, что такая позиция поддерживается властью, связывающей себя с советским прошлым. Впрочем, недавнее празднование 95-летия комсомола — это не чествование комсомольцев, с жаром-пылом разорявших храмы или раскулачивавших односельчан. Они тоже прочно забыты. Это лишь банкетное воспоминание о приятной юности 1970–1980-х годов. Понятие греховности самой организации ВЛКСМ не существует, так как в системе ценностей участников празднеств отсутствует понятие греха.

Выводы. Определенно, что громкие заявления о своей высокой непримиримости к большевизму и бесконечные разговоры на эту тему — в узком кругу друзей-приятелей-антикоммунистов — не только пусты, но и превращают в маргиналов их участников, никому неинтересных, неизвестных и невостребованных, кроме самих себя, бессмысленных в своём узком кружке. Правда, разговоры и заявления позволяют имитировать некое организационное существование. Тем более что бесконечные словопрения в Интернете позволяют создавать иллюзию кипучего «активизма». Но стоит ли разменивать такую короткую земную жизнь — половина или около того прожиты, а то и больше — на имитацию?..

Оперативная проблема для нас сегодня — как преодолеть в современном обществе травматизм исторической памяти. Какие для этого нужны пути, акции, мероприятия — и чьё они могут привлечь внимание в нынешней России?.. Возможно, нам было бы уместно провести широкий методический семинар, обсудить полученные результаты, приобретенный за пять лет опыт и возможные действия в перспективе. Наша позиция по отношению к большевизму должна быть не только принципиальной, но энергичной и действенной. Ибо сказано в Писании: «Всякое дерево, не приносящее плода доброго, срубают и бросают в огонь» (Матф. 7:19).

Да не будет так.

Иллюстрация из газеты «Россия» (Нью-Йорк). 1951. 6 ноября. № 4744.

источник




 

Расстрел Московского Кремля большевиками в 1917 году

Оригинал взят у v_leria в Расстрел Московского Кремля большевиками в 1917 году
Епископ Нестор Камчатский:
"
Но что сталось с нашим Кремлем?! Замолк рев артиллерийской пальбы, затих шум братоубийственной бойни, и из праха и дыма гражданской войны глядит он на нас, зияя ранами, разбитый, оскверненный, опозоренный Кремль - твердыня нашего духа, немой свидетель прежней нашей славы и настоящего позора, сложенный по кирпичу трудами поколений, залитый в каждом камне кровью его защитников, стоявший свыше полтысячи лет, переживший всякие непогоды и бури и павший ныне от руки своего же народа, который через полтысячи лет стал разрушать свои вековые святыни, покрыв ураганным огнем Кремлевские соборы, это диво дивное, восьмое чудо мира, привлекавшее к себе за тысячи верст толпы любопытных иностранцев, приезжавших в Москву подивиться на красоту Кремлевских соборов.
"Collapse )

Сегодня Церковь вспоминает сестер Александро-Невского братства - мучениц Киру и Екатерину

Оригинал взят у v_leria в Сегодня Церковь вспоминает сестер Александро-Невского братства - мучениц Киру и Екатерину



Житие мц. Киры Оболенской (1937)



Кира Ивановна Оболенская родилась в 1889 году в семье князя Ивана Дмитриевича Оболенского. Древний род Оболенских восходит еще к князю Рюрику. В 10-летнем возрасте Кира была отдана в Смольный институт благородных девиц в Санкт-Петербурге, который окончила в 1904 году с серебряной медалью. После окончания института Кира Ивановна стала давать частные уроки в качестве домашней учительницы. Впоследствии учительство стало главным занятием ее жизни. К этой работе ее побудило глубокое религиозной чувство и искреннее желание служить ближнему. Она никогда и нигде не подчеркивала своего княжеского происхождения и не требовала к себе особого отношения, оставаясь везде человеком простым и добрым. В 1910 году Кира Ивановна стала учительницей в бесплатной школе для бедных, а также преподавала в ряде других школ города. В этих трудах застала Киру Ивановну Первая Мировая война. На ее фронтах погибли два ее брата – Вадим и Борис Оболенские. Потеря горячо любимых братьев не только отозвалась глубоким страданием в душе Киры, но и заставила по-новому осмыслить свою жизнь.
Collapse )


Житие мц. Екатерины Арской



Екатерина Андреевна Арская родилась в 1875 году в Санкт-Петербурге в семье богатого купца Андрея Петровича Уртьева, потомственного почетного гражданина столицы Российской империи. Отец ее был ктитором церкви иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радость» на Шпалерной улице. Мать, Ксения Филипповна, занималась воспитанием девятерых детей. Екатерина Андреевна и ее старшие сестры учились в Санкт-Петербургском Александровском институте. Он был создан по образцу знаменитого Смольного института благородных девиц и давал высшее образование. Дети в семье Уртьевых были очень дружны между собой.
Collapse )

Фотография подпоручика Владимира Котлинского(из семейного архива родственников)

Оригинал взят у alexzgr1970 в Фотография подпоручика Владимира Котлинского(из семейного архива родственников)
Оригинал взят у corporatelie в Фотография подпоручика Владимира Котлинского(из семейного архива родственников)

Я уже упоминал, что на сегодняшний день изображения командира полулегендарной "Атаки Мертвецов", подпоручика корпуса военных топографов В.К.Котлинского известны только лишь из публикации в дореволюционном "Огоньке", качество полиграфии которого оставляет желать много лучшего.

Collapse )

Можете сравнить эти изображения с фотографией представленной ниже.

Данное фото чудом сохранилось сквозь года и пролежало 100 лет в семейном архиве внучки Евгения Карповича Котлинского(младшего брата Владимира) в Пскове. И совершенно не факт, что эта фотография была бы опубликована и введена в научный оборот- обладательница семейного архива даже не подозревала, что брат ее деда является героем Осовецкой обороны, еще до недавнего времени совершенно забытого. Череда счастливых случайностей позволила извлечь этот уникальный снимок из забвения.

10002.jpg
Подпоручик Владимир Карпович Котлинский(1894-1915).

Теперь у исследователей есть четкая и качественная фотография офицера. Это чрезвычайно большая удача.

Духовный кризис Советского Союза в цифрах

Оригинал взят у mikha_el в Духовный кризис Советского Союза в цифрах
Оригинал взят у adam_a_nt в Духовный кризис Советского Союза в цифрах
Савченко Николай, иерей

Источник: Социальное богословие

Последние месяцы в некоторых православных средствах массовой информации увеличилось количество статей, одобряющих Сталина и Советскую власть. Многие священнослужители открыто говорят о заслугах Сталина и украшают свои статьи его портретами. "Советское государство являло собой отчасти осуществленный проект царства всеобщего мира, равенства и братства", – говорит священнослужитель Санкт-Петербургской Митрополии со страниц одного из самых посещаемых православных интернет-сайтов России. "Факт остается фактом: если оставить религиозную составляющую, в Советском Союзе был построен, пожалуй, самый справедливый и созидательный строй за всю историю человечества", – добавляет он. Священнослужитель завершает свою статью такими словами: "Если говорить об идеале, я бы обозначил его так. Это Православие плюс советский строй... Это путь – единственно возможный для сохранения России и русского народа". Всего лишь за несколько дней до выхода этой статьи другой священнослужитель отметил день смерти Брежнева одобрительной статьей с названием "Последний имперский правитель" и парадным портретом генерального секретаря КПСС. Чиновники СССР в статьях некоторых православных священнослужителей на самых посещаемых православных интернет-сайтах называются "материальными аскетами", а Сталин называется хранителем русской культуры. На некоторых православных интернет-сайтах фотографии Сталина появляются уже чаще, чем фотографии Государя.

В сознание многих православных верующих внедряется образ нравственного Советского Союза в сравнении с погрязшим в разврате и грехе Западом. В такое противопоставление верят очень многие православные христиане. Для того, чтобы показать действительную картину духовного состояния СССР в 70-е – 80-е годы, мы обратились к некоторым официальным цифрам. Статистические сведения Всемирной Организации Здравоохранения, Государственного Комитета по статистике Российской Федерации и других официальных и общепризнанных учреждений позволяют понять подлинное состояние советского общества накануне Перестройки.
       

Collapse )

Отец Георгий Кочетков о Сергее Юрском

Оригинал взят у n_nastusha в Отец Георгий Кочетков о Сергее Юрском

К 80-летию Сергея Юрского

Сегодня исполняется 80 лет актеру, режиссеру и большому другу нашего братства и Свято-Филаретовского института Сергею Юрьевичу Юрскому. Недавно меня попросили немного рассказать о нем.

16.03.2015



img

Сергей Юрьевич удивительный, замечательный человек. Я имею счастье уже больше двадцати лет с ним лично общаться. В начале 90-х годов он приходил для духовных разговоров, в т.ч. на исповеди, для обмена мнениями. Потом стал приходить в наш братский храм, а потом даже дал специальный концерт для сотрудников и студентов Свято-Филаретовского института, который назывался «Жест. Избранное для избранных». Вот такое он придумал название.

Иногда он приглашал нас в свой театр, а мы с удовольствием ходили и потом обсуждали его творчество. Вообще, мне кажется, это прекрасный пример свободного, искреннего, глубокого сотрудничества культуры и Русской православной церкви. Связь церкви и культуры очень важна. Церковь исторически всегда была мощным культурообразующим началом. А культура, в свою очередь, всегда питалась сюжетами и духовными интенциями, которые вырабатывались, в частности, в церкви. И для Сергея Юрьевича это всегда было важным, тем более что, насколько я помню, один из его дедов был священником.

[Spoiler (click to open)]

Несмотря на свою занятость, несмотря на свою известность, несмотря на свой почтенный возраст он никогда нам не отказывал, в частности, находил возможность выступать на наших конференциях с очень интересными докладами. Я помню его выступление на конференции «О мирном и непримиримом противостоянии злу в церкви и в обществе». Очень сложная тема. И вот Сергей Юрьевич, конечно, высказывался именно за такое мирное и непримиримое сопротивление, за то, чтобы побеждать примером собственной жизни. Известно ведь, какую роль сыграли в XX веке, скажем, толстовские настроения или другие, противоположные — когда хотелось непримиримо бороться со всякого рода злом, в том числе, идеологическим, но мирного начала в этом не было. И обсуждение этих вопросов имело огромное значение.

Вообще самое главное — это, конечно, общение. У Сергея Юрьевича всегда много хороших мыслей. Они оригинальны. Он свободный мыслитель. Его интересует культура, живопись, история нашей страны. Известно, что он играл Сталина и, наверное, до сих пор играет в соответствующем спектакле. Сейчас люди много спорят о роли таких личностей в нашей истории. И увидеть всю многогранность и сложность, противоречивость этих образов и в то же время их историческую обреченность, что ли, сделать это не идеологически, не исходя из внешних соображений, а исходя из внутренних интуиций и опыта, исторического опыта, опыта современной жизни, мне кажется, очень важно. Это нужно сейчас и молодежи, и интеллигенции, и всему народу.

Сергей Юрьевич создает образ, который запоминается на всю жизнь. Помню, еще в молодости, будучи аспирантом в Институте экономики Академии наук, я пошел на его концерт, где он просто читал стихи. Насколько я помню, это было в Большом зале консерватории. Это было замечательно. Он обладает каким-то особым даром такой проникновенности в сердце, в душу и в разум человека, так что сразу начинаешь думать о том, что он говорит, что он делает. И это запоминается. Я бывал на многих его концертах в разных городах. И, знаете, мне кажется, что вот этот дар просто уникален, просто удивителен.

Сергей Юрьевич поддерживает институт и своим именем, и конечно, своим творческим, открытым духовным настроем. Его открытость к современным трудным вопросам, мне кажется, очень важна. Делает ли он спектакль о Сталине или, скажем, о Марке Шагале, он не только показывает внешнюю сторону, а раскрывает внутренний опыт.

Нам важно чувствовать, что такие замечательные люди как Сергей Юрьевич способны собирать духовный опыт, способны быть таким творческим, культурообразующим, а значит, и духовно собирающим началом, каким был, например, академик Аверинцев, который тоже входил в Попечительский совет нашего института, и некоторые другие современные люди, которые были очень чутки к современной направленности развития духовной жизни. Потому что наша страна до сих пор духовно еще определяется, делает свой духовный, а значит, и культурный, и цивилизационный выбор. И поэтому такого рода сотрудничество, такого рода творчество, мне кажется, бесценно.

Из личного блога свящ. Георгия Кочеткова

Древнейший текст Евангелия от Марка найден в Египте

Оригинал взят у knigohod в Древнейший текст Евангелия от Марка найден в Египте
adc8d48219d7328993f7ddf1c3a6138b
Публикация сайта Клуба "Моя планета"

В Египте найден древнейший текст Евангелия

Три дюжины ученых расшифровали сотни древних текстов, запрятанных в погребальных масках, в том числе фрагмент Евангелия I века н. э.

Команда ученых во главе с Крейгом Эвансом, канадским исследователем Нового Завета из Университета Акадия, обнаружила фрагмент Евангелия от Марка, написанный до 90-х годов I века н. э. Ранее не удавалось найти библейский текст моложе II века н. э., так что найденная копия оказалась самой древней. Фрагмент текста был замечен и расшифрован при исследовании погребальной маски, которая, по-видимому, была сделана простолюдином из Древнего Египта: в отличие от фараонов, изготавливавших маски из золота, люди небогатые мастерили их из папируса или ткани, клея и краски. Папирус был дорог, поэтому часто в состав маски попадали уже исписанные листы.

Collapse )

Источник: moya-planeta.ru
См. также публикацию: sedmitza.ru

Движение церковного обновления начала ХХ века и «обновленчество» 1920-х гг. не имеют

Оригинал взят у adam_a_nt в Движение церковного обновления начала ХХ века и «обновленчество» 1920-х гг. не имеют

Движение церковного обновления начала ХХ века и «обновленчество» 1920-х гг. не имеют ничего общего, доказывает книга Юлии Балакшиной

Москва, 2 декабря, Благовест-инфо. Презентация книги преподавателя кафедры Церковно-исторических дисциплин Свято-Филаретовского православно-христианского института (СФИ) Юлии Балакшиной «Братство ревнителей церковного обновления (группа “32-х” петербургских священников), 1903–1907: Документальная история и культурный контекст»  (Москва; Издательство СФИ) состоялась 1 декабря в Культурном центре «Покровские ворота». Фундаментальное исследование убедительно опровергает часто встречающееся утверждение о преемственности движения церковного обновления начала ХХ века и «обновленчества» 1920-х гг.

«Миф о группе «32-х» наконец развенчан. Юлия Балакшина показала: нет оснований говорить о том, что группа «32-х» была предтечей «обновленчества». Главная отличительная черта последних – беспредельный сервилизм, тогда как группа «32-х» выступала за максимальное освобождение Церкви от диктата государства», -- резюмировал один из главных итогов исследования известный историк Церкви, профессор Санкт-Петербургской духовной академии протоиерей Георгий Митрофанов. По его словам, утверждение обратного стало «глубоко укорененным мифом», кочующим из книги в книгу, из-за того, что до сих пор серьезного изучения «Братства ревнителей церковного обновления» не предпринималось. Книгу Ю. Балакшиной можно считать первым подобным исследованием.

Как рассказала автор, в монографии предпринята попытка осветить историю возникновения и развития группы «32-х» петербургских священников (в дальнейшем известной как «Союз церковного обновления» и «Братство ревнителей церковного обновления»). Она отметила особенности своего подхода к изучаемой теме: это «подход через личность, через человека» в широком культурно-историческом контексте. Поэтому при работе с многочисленными архивными документами Ю. Балакшина обращала внимание не только на фонды церковных учреждений,  но и на личные письма, записки, дневники членов движения «32-х» --  Николая Петровича Аксакова, о. Григория Петрова, о. Николая Егорова и других. В приложении к монографии впервые опубликована переписка одного из лидеров группы «32-х» священника Константина Аггеева с профессором Киевской духовной академии Петром Кудрявцевым — важный источник для изучения церковной, общественной и культурной жизни России начала XX века. Эти письма хранились в Париже, они были переданы автору главным редактором «IMCA-press» профессором Никитой Струве. Как заметила Ю. Балакшина, этот личностный подход стал приносить «неожиданные плоды» – с ней связались потомки членов группы «32-х»; некоторые из них выступили на презентации со словами благодарности.

[Нажмите, чтобы прочитать дальше]

По словам автора книги, работа с документами убеждает, что представители «Союза церковного обновления» -- «люди жертвенного служения Богу и народу, люди глубокой христианской совести». Оказавшись в  центре не только церковных коллизий эпохи, но и религиозно-философского ренессанса начала ХХ века,  соединенные многочисленными личными связями с культурной элитой «серебряного века», они встали перед необходимостью отвечать на непраздные вопросы, которые  накопились по отношению к Церкви: соединяются ли «небесные и земные идеалы», как соотносятся свобода и достоинство личности в светском и в церковном понимании, как сочетать личное спасение и общественную деятельность, как относиться к западной культуре и многие другие.  Очевидно, что сегодня подобные вопросы актуальны ничуть не меньше, чем сто лет назад. Одно из главных программных положений «Союза церковного обновления», позже неслучайно сменившего название  на «Братство ревнителей церковного обновления», -- независимость Церкви от государства, возрождение соборности как нового качества – «апостольской общинности», отметила Ю. Балакшина.

О.Георгий Митрофанов обратил внимание на то, что сами участники группы «32-х» являли «полноценную картину соборной деятельности Церкви»: митрополит Антоний (Вадковский) благословил их деятельность и духовно их окормлял, в движении трудились вместе клирики и миряне. Именно в таком составе, при активном участии мирян, надеялись участники группы, соберется Поместный Собор Русской Православной Церкви (что и произошло в 1917-1918 гг.).

Все выступавшие на вечере подчеркивали, что связывать «Союз церковного обновления» и «обновленчество» советского образца абсолютно неправомерно. Так, историк, завкафедрой СФИ Константин Обозный отметил: в книге Ю. Балакшиной четко показано, что у истоков этого движения стояло мировоззрение славянофила Ивана Петровича Аксакова, который поднял тему обновления церковной жизни. Славянофилов же невозможно заподозрить в «измене Церкви и обществу», считает К.Обозный. О.Георгий Митрофанов, напротив, видит в приверженности славянофильству слабую сторону «32-х», т.к., провозгласив свободу Церкви от государства, они ставили ее в зависимость от таких понятий как «Святая Русь», «русский народ» и т.д., что «может быть так же пагубно для церковной жизни, как и зависимость от самодержавия».

Перед понятием «обновленчество» в современной церковной жизни возник некий страх, этим ярлыком клеймят кого ни попадя, продолжил  священник Илья Соловьев, кандидат исторических наук. Этот страх зиждется на непонимании сути «обновленчества», которое по сути своей является вовсе не реформаторским, не обновляющим, а реакционным, т.к. «пытается реставрировать систему государственно-церковных отношений, сломленных революцией и преодоленных Собором 1917-1918 гг., и ради этого предает своих собратьев». Однако сегодня «есть силы в Церкви», которым выгодно, считает о.Илья, связывать движение «32-х» с советским «обновленчеством», чтобы даже мысли об обновлении в церковной жизни имели отрицательные коннотации. Именно сегодня книга о движении «32-х» исключительно актуальна: то, о чем писали герои книги Ю. Балакшиной, «так же злободневно звучит», отметил о.Илья.

Группа «32-х» -- это один из последних «проектов» Синодального периода, а «обновленчество» -- первый советский религиозный проект, в основе которого – «сервилизм, которого еще не знало человечество», подчеркнул сущностную разницу игумен Иннокентий (Павлов). А священник Георгий Кочетков, ректор СФИ, отметил, что исследование  Ю. Балакшиной, расставляя все точки над i в вопросе о несуществующей преемственности обновления начала ХХ века и «обновленцев», подводит черту и под  четвертьвековым  периодом современной церковной истории, когда в «обновленчестве» обвиняли его самого и его сподвижников. «Сейчас у людей уже язык не поворачивается назвать нас «обновленцами». Мы можем смело причислять себя к тем, кто вдохновляется наследием дореволюционной синодальной Церкви», -- сказал о. Георгий, подчеркнув, что участники  «Союза церковного обновления» полагали в основание церковного возрождения соборность как «обретение свободы».

На презентации выступили также Елена Беляковакандидат исторических наук, доцент кафедры истории Церкви исторического факультета МГУ, Ольга Евдокимовадоктор филологических наук, профессор РГПУ им. А.И. Герцена, Александр Копировский -- ученый секретарь СФИ.

Юлия Зайцева

источник